А. А. Гроссгейм. В горах Талыша. III часть

VI.

В ущелье с водопадом

 

5 мая

Вчера к ночи ветер стал ураганным. Нам рассказывали служащие больницы, с которыми Эмин и Джебраил уже довольно коротко познакомились, что такие ураганы бывают в Лерике почти ежегодно; в прошлом году, например, 17 марта ветром снесло несколько крыш.

Во время сильного ветра чувствуешь себя в палатке не совсем приятно. Хотя вход в нее застегнут на все крючки, парусиновые полы палатки все время с треском хлопают, а центральный столб гнется то в одну, то в другую сторону. Кровать отставлена от стены, но парусина все же время от времени больно хлопает вас по лицу. Треск и гул мешают что-либо делать и не дают возможности уснуть. Все время находишься в ожидании того, что ветер, наконец, вырвет какой-либо колышек, а этого будет вполне достаточно, чтобы все остальные пошли за ним следом — и все сооружение со столбами и фонарем рухнет на голову.

Иногда сквозь шум бури слышен стук топора: это аспиранты-мужчины бродят вокруг и укрепляют колья палаток.

К утру ураган уменьшается, но ветер все еще очень силен. Выйдя утром наружу, первое, что я увидел — поверженную на землю нашу столовую. При ее установке нам не хватало кольев, были пущены в ход самые скверные из оставшихся у нас веревок — и она не выдержала. Мы решаем снова ее не устанавливать.

Несмотря на бурю, нужно все же идти на экскурсию. Идем сегодня в ближайшее ущелье, где, как предполагаем, будем несколько защищены от ветра. Это ущелье речки Лерик-чай находится всего в одном-двух километрах к югу от селения; в ближайших к селению местах оно почти лишено леса, но вверх по ущелью и далеко внизу видны большие зеленые пятна высокоствольного леса.

Наши предположения оправдываются, — в глубине ущелья ветер несколько тише и можно работать. Постепенно подвигаясь вверх по течению небольшой речки с наредкость прозрачной водой, шумящей между камнями, мы находим в ущелье много новых растений, каких не видели и не собирали вчера в лесу.

Местами растет здесь рослый ядовитый аронник с глубоко сидящим в земле клубнем. Эмин берется вырыть из земли хороший экземпляр аройника, с жаром принимается за это дело, но вскоре уже начинает пыхтеть, покрывается потом и нервничает: уж очень глубоко сидит аронник в почве. Остальные аспиранты сначала подшучивают над Эмином, затем начинают ему помогать и, наконец, неподатливое растение вытащено из земли с большим белым подземным клубнем. Интересно, что этот клубень, сильно ядовитый в сыром виде, теряет свои ядовитые свойства после варки и может в таком виде употребляться в пищу.

Сильно не везет сегодня с выкапыванием растений Емельяну Павловичу. Его очень интересует местное сложноцветное растение, похожее на одуванчик и носящее трудно выговариваемое название — виллемеция. Я предупреждаю аспиранта, что в глубине почвы у этого растения есть клубенек и что для гербария обязательно нужно взять экземпляр с клубеньком. Однако, сколько ни старается Емельян Павлович со своей копалкой, принявшей уже какую-то совершенно своеобразную форму, клубенек этот никак ему не дается; вот как будто бы он уже достиг своей цели, но утончающийся книзу подземный стебелек виллемеции непременно обрывается. Наконец, после тридцатой или сороковой попытки Емельян Павлович с торжеством поднимает вверх растение с болтающимся внизу клубеньком. Но... порыв ветра, клубенек отрывается от тонкого стебля и безнадежно теряется в густой траве. Емельян Павлович становится мрачным и, не обращая внимания на смех и шутки спутников, начинает опять колдовать со своей копалкой.

Так собирая растения, доходим мы до водопада. Он не высок, но очень красив и приятно шумит. Стены ущелья близ водопада, влажные от постоянных брызг, заполнены особой флорой печеночников и мхов, среди которых имеются цветковые растения, не попадавшиеся нам в других местах. Начинается внимательный осмотр камней, сборы новых растений, расспросы и объяснения. Здесь близ водопада так хорошо, что не хочется уходить.

После небольшой стоянки отправляемся дальше. Однако пройти прямо по дну ущелья здесь нельзя и, чтобы обойти водопад, нужно карабкаться вверх по склону. Выше водопада ущелье расширяется, склоны его становятся пологими. Мы долго идем по скучному безлесному склону с вытоптанной и объеденной скотом травой. Впереди перед нами участок леса и мы хотим до него добраться. Издали кажется, что лес начинается от самого ручья, но, когда мы к нему подходим, видно, что нужно еще сделать довольно большой подъем, чтобы попасть в лес.

Наконец, преодолев и этот подъем, вступаем в прохладную полутень леса. Вершины деревьев шумят от ветра, но под деревьями тихо. Снова начинаем сосредоточенно рассматривать и собирать растения. Сравнивая этот участок со вчерашним, находим, что здесь меньше растений, но лес более густой и тенистый. Много папоротников: у корней деревьев — одни виды, на камнях — другие. Часто встречается папоротник сладкий корень.

Через полчаса папки наши набиты до отказа, разбухли и отяжелели от растений. Эмин находит для оставшегося при палатках Джебраила несколько деревьев граба, который здесь еще только цветет, тогда как третьего дня близ Ленкорани мы собирали его уже с молодыми плодами. Явно разочарована Ольга Александровна. Она, конечно, хорошо знает, что подшефная ей теплолюбивая лапина на такой высоте расти уже не может, но она все же посматривает вокруг, как бы ожидая, что лапина неожиданно покажется.

Из леса, как и от водопада, уходить не хочется. Но вот Эмин объявляет, что он перестал чувствовать жажду. Часов ни у кого из нас нет, но если Эмин перестал чувствовать жажду, значит, он начал ощущать голод, а это, как было уже не раз установлено, случается с ним ежедневно около трех часов дня. Пора возвращаться.

Тяжело нагруженные сборами, пересекаем ущелье поперек, идем без дорог полями, на которых начинает подниматься пшеница, и довольно быстро добираемся до наших палаток. Ветер заметно утих и можно обедать на свежем воздухе.

После обеда принимаемся за укладку растений. Это очень ответственное, кропотливое, но в то же время весьма увлекательное занятие. Специалист-ботаник, вернувшийся с экскурсии, находится в этом отношении в значительно более тяжелом положении, чем, например, геологи, зоологи, почвоведы и другие специалисты — участники экспедиций. Геолог, правда, нагружается во время экскурсии тяжелыми вещами, но, когда он пришел на стоянку, ему остается написать только этикетки, уложить куда нужно собранные материалы и он — вольный человек; то же требуется от зоолога, почвоведа, археолога. Другое дело — ботаник. По возвращении домой работа его с материалом только начинается.

Прежде всего все собранные во время экскурсии растения нужно вынуть из сумки и аккуратно заложить в двойные листы бумаги, расправив листья, цветы, приспособив растения к формату бумаги и т. д. После этого в каждый лист бумаги надо вложить полевую этикетку и на каждой из них обозначить местность, дату, фамилию коллектора. Хотя каждая отдельная этикетка занимает немного времени, но уже сотня их требует около часа.

Затем двойные листы с находящимися в них растениями надо переложить пустыми листами сухой бумаги, а составленные таким образом не очень толстые пачки положить между специально изготовленными для этой цели рамками с натянутой проволочной сеткой и туго перевязать бечевкой, так как высыхать растения все время должны под прессом. У каждого сборщика своя система завязывания сеток. По этому поводу между ними нередко возникают оживленные дискуссии, так как каждый из них отстаивает совершенство своей системы. Я, например, применяю систему, в свое время позаимствованную мною от А. Б. Шелковникова, и стараюсь преподать ее своим аспирантам. Но у Емельяна Павловича уже другая система и он яростно с нами спорит.

Перевязав сетки, мы, наконец, освобождаемся от сегодняшних сборов. Но у нас, ведь, имеются сборы прошлых дней и с ними предстоит тоже не мало возни. В заложенных сетках необходимо ежедневно, а еще лучше два раза в день, менять пустую прокладочную бумагу, успевшую уже впитать в себя влагу, на сухую. Для того чтобы растения окончательно высохли и превратились в гербарные образцы, надо потратить довольно много времени; в лучшем случае растения подсыхают на пятый-шестой день, обычно же приходится держать их в сетках, меняя ежедневно бумагу, около двух недель.

Вынутую влажную бумагу, прежде чем пустить ее снова в дело, надо хорошо просушить. Наши бумажные запасы пока еще позволяют брать сухую бумагу из резервов, но скоро эти резервы будут исчерпаны и тогда вопрос об ежедневной просушке бумаги приобретет для нас значительную остроту.

Если по каким-либо причинам растения, находящиеся в сетках, не будут два-три дня подряд перекладываться сухой бумагой — все погибло. Они потемнеют, почернеют, могут даже покрыться плесенью и уже не будут годны в качестве гербарного образчика. Гордостью ботаника является хорошо высушенное растение с сохранившими зеленый цвет листьями, с цветами, не изменившими своего цвета. Как и во всех других областях человеческого труда, мастера своего дела имеются и в области сушки растений. Образцово засушены были растения А. Б. Шелковниковым, еще раньше — Десулави с Северного Кавказа и Е. и Н. Буш из Юго-Осетии. Таких виртуозов сушки, вообще, среди ботаников мало, — в гербариях обычно преобладают образцы среднего качества, но и такого результата нельзя добиться без упорного труда и внимания.

Большое значение имеет, конечно, и погода. В солнечные дни сетки с растениями выставляются на солнцепеке и время от времени их переворачивают с одного бока на другой. Вопрос о сушке бумаги также решается очень просто: влажная бумага разбрасывается на солнцепеке и через полчаса-час она уже готова для новой перекладки. Но если пойдут дожди или возникнут туманы, бумагу приходится сушить на искусственном тепле. Вот почему я с таким трепетом справлялся у председателя исполкома о керосиновых возможностях в Лерикском районе.

Все эти работы с укладкой растений отнимают у нас, пожалуй, не меньше времени, чем на самой экскурсии, и все процедуры мы заканчиваем уже к закату солнца.

Когда я выхожу из палатки, я вижу, как Эмин затягивает сетки толстой вьючной веревкой. Он упирается коленом в сетку, напрягает все свои силы и со стороны кажется, что он действительно вьючит верблюда, а не завязывает гербарную сетку; концы веревок мочалятся и сетка принимает невероятно уродливый вид.

Ветер почти утих, мы пьем чай на свежем воздухе, и самовар сегодня опустошается еще быстрее, чем в день приезда.

 

VII.

Становление быта

 

6 мая

Удивительно, как быстро и в любых условиях устанавливает человек свой быт. Вот совсем недавно все мы жили в городе, придерживаясь точного распорядка дня, определенного суточного режима, а сейчас, уже на второй-третий день нашего здесь пребывания, у нас также установился свой жизненный ритм, ежедневно чередующийся в определенном порядке.

Жить в палатках — большое удовольствие. Постоянное пребывание на свежем воздухе, ощущение ночного холода, утренней и вечерней свежести — все это создает удивительно бодрящее настроение, вызывает неистощимый запас энергии. Когда засыпаешь, приятно сознавать, что между тобой и небом только тонкая полоска парусины, а не камни и железо, как в городе. Но днем палатка обычно уж очень прогревается солнечными лучами, она как бы конденсирует солнечную теплоту, в ней становится душно и в это время лучше быть вне палатки. Впрочем, в такое время мы дома и не бываем; с экскурсий мы возвращаемся, когда жара начинает уже спадать.

Палатки поставлены входом на юго-восток, навстречу восходящему солнцу. Просыпаясь утром и раскрывая вход палатки, я сразу попадаю в полосу света и тепла. Первым делом с умывальными принадлежностями в руках совершается прогулка в ближайший овраг с родником; по дороге пересекаешь небольшое пшеничное поле и видишь, как быстро, буквально на глазах, поднимается пшеница; еще третьего дня она была по лодыжки, а сегодня местами уже почти до колен.

Тут же на дороге стоит каждое утро пара телят, еще тонконогих, чистеньких и как бы прилизанных. У них прекрасные глаза с большими ресницами, они еще доверчивы. Скоро у нас заводятся с ними отличные отношения, и когда я подхожу, они вытягивают морды и поднимают их вверх, подставляя шею, чтобы ее почесали.

После свидания с телятами и умывания в довольно грязном, но приятно холодном ручье, я возвращаюсь к палаткам. Постепенно собираются и все остальные.

С самого начала у нас заведен строгий порядок дежурств. Ежедневно по очереди дежурным назначается один из аспирантов, так что каждый из них три дня подряд ходит на экскурсию, а на четвертый день варит обед. Меня на общем собрании большинством голосов освободили от дежурства, так как нашли, что я ежедневно нужен на экскурсиях.

Обязанности дежурного многообразны: он должен встать раньше других, приготовить завтрак и чай, а затем, после ухода всех остальных на экскурсию, обязан следить за сушкой сеток с растениями, просушить всю влажную бумагу и приготовить обед к возвращению экскурсантов. Кроме того, у него не мало и другого дела: надо следить, чтобы в палатки не залезли бродящие вокруг куры, он должен заботиться о доставке провизии и умело ее закупить, — словом, работы хватает.

Довольно быстро у нас устанавливаются хозяйственные отношения с ближайшими соседями. Женщина из крайнего домика, стоящего на отлете еще дальше наших палаток, оказывается хозяйкой коровы и одного из телят. Она ежедневно готовит нам мацони из молока. Находятся поставщики, снабжающие нас яйцами и маслом; изредка приносят мясо. На рынок ходить почти не приходится, но когда нужно, то отправляются обычно Эмин с Джебраилом, к которым из прирожденной любознательности присоединяется и Емельян Павлович.

Сразу же повелось так, что на завтрак, помимо неизбежной яичницы и хорошей порции кислого молока, готовится еще сытная каша из привезенных с собой запасов. Первые дни я с некоторым удивлением смотрю на это обилие и при выходе на экскурсию чувствую в желудке некоторую тяжесть, но затем быстро привыкаю к увеличенным порциям, утешая себя тем, что во время экспедиции нужно усиленно питаться.

Очень скоро появляются у нас и нахлебники — собака и кошка. Из числа окрестных собак, претендовавших на эту роль, победительницей оказалась серая крупная собака с умной острой мордой, которую, как мы узнали, несмотря на ее женский пол, зовут Бобиком. Для порядка Бобик переименовывается в Бобку. Первые дни она являлась только в часы еды, но теперь уже сидит близ палаток и в интервалах между трапезами. Никакая другая собака не смеет приблизиться к палаткам, — только в отдалении, на приличном расстоянии от Бобки, маячит соседский мрачного вида пес, сосредоточенно наблюдающий, как Бобка ловит налету и пожирает бросаемые ей кусочки. Ест Бобка все что ни перепадет с одинаковым жаром и аппетитом; особенный вкус она все же проявляет к нашим слипшимся конфетам, не брезгуя также пустыми бумажками, когда нам удается их отодрать от внутреннего содержимого. Это поедание бумажек служит предметом неистощимого веселья всех участников экспедиции, так что конфетных бумажек Бобка получает вволю.

Кошка появилась у нас не сразу. Сначала можно было видеть только ее силуэт в щели сарая, примыкающего к кухне, потом началось выползание из щели, подкрадывание к палаткам, когда возле них никого не было, и, наконец, проскальзывание под стол и мяуканье оттуда во время обеда; мяуканье подается в форме мучительных стонов с короткими перерывами во время еды. Сама по себе кошка красивая — белая с черными пятнами, с хвостом в колечках, чистенькая. Бобка с трудом переносит ее присутствие, с завистью смотрит на ее пищу, но, понимая, что конкурент его находится под нашей защитой, только скалит иногда зубы.

На другой день после катастрофы с обеденной палаткой были сколочены скамейки, между которыми мы ставим теперь наш единственный складной стол. Материала удалось найти только на три скамейки, поэтому с четвертой стороны стола стоит пустая бочка из-под извести, прикрытая сверху гербарными сетками (конечно, без растений). На бочке полагается по очереди сидеть всем мужчинам, что тоже служит источником веселья, особенно возросшего с того памятного дня, когда бочка развалилась под Джебраилом на свои составные части.

Палатки наши стоят на окраине больничной усадьбы, близ кухни «бывшего гаража, превращенного ныне, за изношенностью машин за время войны, в коровник и конюшню. Как память о прошлом величии лежат перед ним остатки автомашины с поблекшим красным полумесяцем на изломанных боках; этот скелет машины оказался очень удобным для раскладки на нем сеток с растениями и бумаги для просушки на солнце. Мы, конечно, не замедлили широко этим воспользоваться.

С обитателями больничной кухни мы быстро завели близкое знакомство. Их трое, но первым из них приходит к нам мальчик — талышинец лет девяти. Зовут его Таптых, что значит в переводе Находка. В коротких штанишках, поддерживаемых крест накрест сложенными помочами, этот красивый мальчик удивительно похож на того благонравного школьника, которого рисуют в детских книжках. Но Таптых, оказывается, в школу не ходит. Сговориться с ним трудно, — по-русски он вообще не знает ни слова, а по-азербайджански говорит с грехом пополам, — но мы все же узнаем, что с осени он в школу ходил, потом заболел и учитель ему сказал, что он много пропустил, а поэтому пусть придет в школу только следующей осенью. Непредвиденными каникулами Таптых пользуется очень широко — помогает матери, бегает по окрестным полям и оврагам, а больше всего времени проводит в играх с сестрой, с которой очень дружен.

Наш приезд глубоко взволновал Таптыха. Забросив игры и гулянье, он целыми часами сосредоточенно наблюдал за всеми нашими действиями и вскоре находит путь, по которому ему можно приблизиться к нашей жизни: постигнув тайну сушки бумаги, он с большим рвением помогает нам в этом деле. Когда начинается послеобеденная закладка растений, он поочередно посещает все палатки и вкаждой из них просиживает довольно долгое время, восторженно созерцая манипуляции с растениями.

Сестренка Находки, по имени Гюльгаят (цветок жизни), всего на год моложе его. Характер у нее более резвый и не склонный к созерцанию. Во время игр с братом она все время тормошит его, быстро куда-то исчезает и опять неожиданно возвращается. Наше появление нисколько ее не смутило, довольно быстро она перестала обращать на нас внимание. Но в кухонных делах, в разжигании самовара-инвалида или в разрешении вопроса о том, как заправить суп луком, она оказывает дежурному аспиранту деятельную помощь. Это она научила нас употреблять в виде приправы дикий местный лесной лук, пучки которого она приносит из ближайшего ущелья.

Мать Таптыха и Гюльгаят, пожилая женщина с приятным лицом и тихими неторопливыми движениями, уже давно потеряла мужа; работая на больничной кухне, она имеет при ней небольшую комнату, где и живет с детьми. Зовут ее Гюльсум.

Это наши ближайшие соседи. Немного дальше, за небольшим пшеничным полем, стоит полуразрушенный домик хозяйки одного из телят. Насколько уютно в комнате Гюльсум, настолько мрачно и грязно в доме этой женщины, — нет у нее, видимо, таланта домоводства. Но древние традиции гостеприимства не угасли в душе этой женщины, и мы были приятно удивлены и тронуты, когда она, выпекая хлеб для своего скудного домашнего стола, принесла и нам в подарок свежевыпеченную лепешку.

Недавно на нашу площадку приходили какие-то незнакомые люди и измеряли расстояние от палаток до главного больничного здания. Эмин сообщил, что дело касается проводки в палатки электрического освещения и сейчас лишь ищут нужное количество шнура, хотя, кажется, такое количество в Лерике едва ли найдется.

К закату солнца я обычно уже заканчиваю закладку, перекладку и этикетирование растений. Можно выйти из палатки, пройтись по тропинке через пшеничное поле к ручейку, бегущему в полукилометре от палаток, посидеть где-либо на камне или просто на траве, еще раз оглядеть Лерикскую котловину. С нашего пункта нам виден весь Лерик с его черепичатыми крышами, выбеленными домиками, крупными ореховыми деревьями и яблоневыми садами.

К северу горизонт закрывает безлесный пологий склон горы, сплошь покрытый пшеничными полями, на западе видна высокая гора с шапкой леса на вершине, с востока, откуда мы приехали, горизонт также закрыт невысокими холмами и громадной пологой горой Варзаву, которая своим противоположным крутым и скалистым склоном обрывается в ущелье Ленкоран-чая.

Наиболее дальний вид открывается на юг: за порогом нашей Лерикcкой котловины кулисами стоят дикие, зубчатые стены Барнассарских гор; это несколько параллельных друг другу высоких скалистых цепей, которые перерезаны поперек ущельем, называемым Тент. Выше этого ущелья расположена Диабарская котловина — местность с сухим жарким климатом, испокон лишенная леса. Само ущелье Тенг от нас не видно, но оно чувствуется за ближайшими цепями. Если будет время, мы постараемся хотя бы на один день попасть в это ущелье и пробраться в Диабарскую котловину.

Солнце скрывается за шапкой горного леса, сразу становится свежо, начинаются короткие южные сумерки. Пока я возвращаюсь к палаткам, чтобы надеть пальто, наступает уже полная ночь; из-за Барнассарского хребта показалась луна и вскоре при ее свете наша котловина становится как бы шире, кажется громадной, безбрежной, а окрестные горы — ниже и значительно отодвинутыми вглубь.

Заработал мотор на электроустановке в селении — его мирный шум будет продолжаться до полуночи. Обычно ко времени пуска мотора дежурный зовет нас лить чай. Все уже готово, на свежем воздухе дымится традиционная яичница, шумит самовар. Умильно машет хвостом Бобка, стонет под столом кошка.

Эти вечерние чаепития единственное время, когда мы можем свободно посидеть в компании, поговорить на любые темы, когда не нужно торопиться в поход или к перекладке растений. Проходят эти вечера оживленно — иной раз мы засиживаемся до полуночи.

Находясь в обществе аспирантов, я часто думаю о том, что привлекло сюда, за этот экспедиционный стол, четырех столь различных и непохожих друг на друга людей? Какая сила соединила их вместе, заставляя бодро и весело переносить все неудобства походной жизни, усталость от хождения по горам, оторванность от обычных развлечений и потребностей городского человека?

Вот сидит Эмин Алиев, плотный, с крупными чертами лица, упорный, по своему остроумный человек; рядом с ним Джебраил — сдержанный, обдумывающий каждое свое слово; Емельян Павлович, с большим жизненным опытом и способностями дипломата, сидит обычно рядом с Ольгой Александровной, у которой прежде всего бросается в глаза цветущее здоровье; она ничему не удивляется и никакие, даже трудные в физическом отношении дела ее не останавливают.

Бакинцы и ленинградцы быстро сдружились между собою. За вечерним чаепитием начинаются рассказы о виденном и слышанном, в первую очередь, конечно, о том, что было пережито за годы войны. Через три-четыре дня я уже знаю боевые маршруты каждого из мужчин, знаю в подробностях все эвакуационные мытарства Ольги Александровны. Но все это тяжелое время уже позади, о нем рассказывают уже спокойно, иногда с оттенком юмора. Все эти воспоминания преломляются теперь сквозь призму настоящего и того радостного будущего, в котором глубоко уверены все мои собеседники.

Наибольшим талантом рассказа владеет Емельян Павлович. В начале вечера его даже не слышно за экспансивными репликами Эмина, анекдотами Джебраила и смехом Ольги Александровны, но затем обычно говорит он один и все слушают его со вниманием. Ему действительно есть о чем рассказать — он побывал и в Румынии, и в Венгрии, и в Австрии, и он рассказывает нам обо всем, что видел и прежде всего о состоянии и режиме в этих странах лесов и о многих других явлениях, на которые он как истый ботаник обращал особое внимание.

Слушая Емельяна Павловича, я припоминаю письма с фронта одного из моих учеников, студента Бакинского университета, написанные в окопах; в этих письмах Миша Богданов сообщал о том, как у них стены окопов начали покрываться растениями и как он ведет свои записи и наблюдения, касающиеся закономерностей заселения пустой территории растениями и конкуренции между различными видами.

Но вот разговоры стихают, сегодняшний дежурный торжественно сдает своему сменщику мытую посуду и коробку спичек. Время расходиться по палаткам.

Я сижу еще некоторое время один, любуясь горной ночью и расступившимися в лунном свете далями, которые кажутся теперь особенно таинственными и манящими. Незаметно появляется Бобка, приветливо машет хвостом, пытается лизнуть мне руку и укладывается рядом на земле, озабоченно вздыхая.

Луна уже высоко, легкие, как пена, облака бродят над нею. Становится холодно, и я ухожу в палатку.

Так проходят наши дни в Лерике. Можно только пожалеть, что проходят они так быстро.

продолжение следует