А. А. Гроссгейм. В горах Талыша. II часть

IV.

В глубину гор

 

3 мая

Как и вчера, машина подходит точно в девять утра. Я уже давно готов, но некоторое время мы задерживаемся, чтобы проверить, все ли в порядке. Обнаруживается, что из прохудившегося бидона вытек керосин, и мы стоим перед серьезной опасностью оказаться в горах без огня, столь необходимого для сушки растений в сырую погоду. Утешаем себя тем, что едем в лесной район, а, следовательно, можно будет достать дрова.

Выясняется также, что из некоторых баночек вытек спирт и побилась кое-какая посуда. Но все это пустяки. Вещи хорошо упакованы, баки с бензином основательно закреплены — можно, значит, трогаться в путь.

Но в этот момент Владимир Сергеевич смущенно сознается, что он обещал подвезти до Лерика одного военного. Когда подъехали к его дому, оказалось, что у военного есть жена, а у жены знакомая с детьми, и все они тоже хотят доехать до Лерика. В кузове машины сразу становится шумно и оживленно.

Было уже часов десять, когда мы, наконец, отправились из Ленкорани. Проезжаем по тем же местам, что и вчера, огибаем гору Балабур и вот мы снова на 11-м километре, где началась наша предыдущая экскурсия. Отсюда на очень далекое расстояние дорога идет по ущелью реки Ленкоран-чай. Всего нам предстоит проехать сегодня 56 километров, но уже не по хорошей автостраде, а по довольно тряскому шоссе, со множеством подъемов и спусков, с ветхими трясущимися мостиками или головоломными объездами вокруг вышедших из употребления мостов. И мы добираемся до Лерика лишь к шести часам вечера.

Но и такая дорога — большое счастье. Я помню время, правда, довольно далекое, еще перед революцией, когда никакой дороги здесь не существовало. Были лишь вьючные тропы, проложенные по холмам и лесам, где проехать можно было только верхом, да и то с трудом. Все время приходилось наклонять голову, спасаясь от ветвей деревьев, а в низинах и ущельях лошадь утопала в грязи по колена. Не раз снимал я багаж с застрявшей в грязи лошади, чтобы она могла кое-как подняться. Обычно при этом настолько перепачкаешься, что, возвращаясь с гор в Ленкорань, приходилось ожидать наступления ночи где-либо за городом, так как было совестно показаться при свете дня в подобном виде. Ехали тогда до Лерика минимум двое, а иногда и трое суток.

Но все это в прошлом. Теперь мы быстро несемся вперед мимо сырых и тенистых лесов. Чем дальше движется наша машина, тем более дикий вид имеют ущелья. Здесь растет ольха, дубы и грабы, подступающие к самому ручью. Но самая красивая в этих ущельях порода — могучий клен, который ботаники назвали величественным. Эта порода — тоже продукт третичного периода; из всех 150 видов клена, растущих на земном шаре, у клена величественного самые крупные листья, попадаются даже листья, которыми можно закрыть лицо. Чем-то могучим веет от этого стройного дерева, и мы делаем остановку, чтобы им полюбоваться. В тени деревьев много папоротников; они образуют пышный ковер, в котором тонет нога. Но задерживаться нам нельзя. Мы наспех рвем особенно бросающиеся в глаза растения, торопливо суем их в папки и возвращаемся к машине.

К 20-му километру ущелье реки Ленкоран-чай становится более узким, горы кажутся выше; лесных порубок почти не видно. Местность между двадцатым и тридцатым километрами — красивейшая часть дороги. Шоссе идет по карнизу крутого склона, глубоко внизу в отвесных скалистых берегах шумит река, ее почти не видно, и с каждым новым поворотом дороги, образующей изгибы по течению реки, перед нами открываются все более красивые и живописные виды. Серо-зеленые стены каштанолистного дуба одевают горы до самых вершин; нигде не видно ни одной поляны, лес раскинулся как стихия, еще не тронутая рукой человека. Нет сил оторваться от этой дикой и красочной картины.

Я знаю, что впереди леса уже не имеют такого дикого первобытного вида, — наступление на лес в Талыше идет с двух сторон — и снизу, и сверху. Только узкой полосы, которую мы сейчас проезжаем, еще не коснулась рука человека. И, действительно, на 30-м километре — перед нами широкая поляна, а впереди уже видны среди леса прогалины и пустые места. Дальше прогалин становится больше, на крутых склонах появляются пшеничные поля и одиноко стоящие среди них деревья, еще сохранившие свою лесную форму.

На 40-м километре мы проезжаем большое лесное селение с далеко разбросанными друг от друга деревянными домами, окруженными плодовыми деревьями. Вокруг селения дорога образует особенно много петель, а потом неожиданно начинается крутой зигзагообразный подъем, и чем выше мы поднимаемся, тем обширнее становится вид, заслонявшийся до этого тесным ущельем реки.

Через некоторое время мы попадаем на перевал между двух речных бассейнов — Ленкоран-чая и Виляж-чая, тоже большой реки, протекающей севернее. Мы едем по гребню перевала и видим справа зеленые горы, уходящие кулисами к горизонту. Но среди этой сплошной зелени мы не находим ни одного дерева. Здесь одни лишь пшеничные поля — весь лес без остатка давно уничтожен. Местность кажется безлюдной — не видно ни селения, ни какой-либо постройки. Но это обманчиво, — достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться, что район этот густо населен и деревни здесь многочисленны. Да иначе и быть не может, — кто-то, ведь, должен обрабатывать эти необъятные пшеничные поля! Деревни здесь есть, но они прячутся в глубине ущелий, жмутся по речкам, и мы не видим их даже с той высоты, на которой находимся.

Поездка по гребню продолжается недолго и бассейн среднего течения Виляж-чая вскоре исчезает. Мы поворачиваем к югу, проезжаем мимо небольшого селения Веля-джола, а затем за двумя-тремя поворотами дороги перед нами открывается вид на Лерик и обширную Лерикскую котловину.

В селении делаем остановку. Мы с Эмином идем представляться лерикским властям. Заходим к секретарю райкома, тов. Мамедову, плотному мужчине в тужурке военного покроя. Выслушав нас, он заботливо осведомляется, в чем мы нуждаемся и тут же знакомит нас с председателем исполкома Нуриевым, невысоким и худым, но очень подвижным человеком. Даже сидя на стуле, он все время находится в движении. Узнав, что мы участники экспедиции Академии наук Азербайджанской ССР, он вспоминает, что в прошлом году здесь тоже работала партия от Академии наук, но не ботаническая, а геологическая. С видимым удовольствием он показывает нам благодарственное письмо, присланное в прошлом году из Геологического института. «Нужно будет и нам послать такое же письмо», — мысленно решаю я в эту минуту и вижу по лицу Эмина, что он думает о том же.

Мы советуемся, где нам лучше поставить палатки. Нам предлагают расположиться близ больницы на окраине селения, — там есть поблизости родник, а это, собственно, все, что нам нужно.

С затаенной тревогой осведомляюсь о возможности получения керосина. Но председатель исполкома в свою очередь осторожно спрашивает:

 — А сколько литров в день вам нужно? Могу предложить не больше десяти...

Это так неожиданно, что я сразу же хочу сказать, что и двух литров нам хватит, но Эмин не дает мне говорить и поспешно соглашается на предложенное количество с видом человека, приносящего жертву.

Любезность Нуриева безгранична. Он обещает нам провести в палатки от больницы электричество и установить радио.

 — Если найдется достаточно шнура, — говорит он. — Вы — люди науки, вам нужен свет по вечерам.

Это еще более неожиданно, и после некоторых советов относительно продовольственных дел, мы выходим от Нуриева очарованные и преисполненные самых радужных надежд.

В глубине души я, однако, предчувствую, что шнура, конечно, не хватит, что разговор об электричестве и радио — это только так, больше для красного слова, но приятно уже и то, что такое слово было произнесено.

Спешу поделиться хорошими новостями со своими спутниками, ожидающими на машине, и мы направляемся к больнице, у ограды которой видим небольшую ровную площадку и поля пшеницы вокруг. Это нам вполне подходит. Но прежде чем устанавливать палатки, я хочу знать, каков родник, находящийся рядом в овраге. Оказывается, родник очень слабый, еле сочится, но рассчитывать на другое место с лучшим источником не приходится.

Через час три беленькие палатки, установленные на равных расстояниях друг от друга, входом все на юго-восток, начинают привлекать внимание жителей Лерика. В некотором отдалении уже собралась группа детей и взрослых, внимательно следящих за каждым нашим движением. Из расспросов выясняем, что самое ближайшее к нам больничное строение — кухня, что очень радует хозяйственного Джебраила. Он уходит на рекогносцировку и сообщает, что уже свел знакомство с поварихой, и нам разрешили пользоваться плитой. Это, конечно, большое достижение.

Там же при кухне открыт старый, но все еще способный к действию самовар, так что уже сегодня вечером мы будем обеспечены чаем. Впрочем, вечер уже наступает. Солнце быстро уходит за ближайшую гору, закат какой-то слишком желтый и на небе появляются тучи. Мы все еще копошимся по своим палаткам. В одной из них будет жить Эмин с Джебраилом, в средней — ленинградцы, а в третьей, крайней — я. А завтра разобьем четвертую палатку — это будет наша общая столовая.

К наступлению темноты все наше имущество, наконец, размещено, складные кровати установлены. Без кровати остался только Джебраил, но ему сейчас же притащили на выбор три кровати из больницы. На самой исправной из них можно спать, не проваливаясь, лишь подложив под нее пачки сеток и гербарной бумаги.

Вскоре появляется и самовар. Начинается чаепитие, и я редко видел за свою жизнь, чтобы самовар опустошался с такой молниеносной быстротой. Немедленно ставится второй самовар.

Мы зажгли в палатках «летучие мыши», ленинградцы — свечи. Довольно быстро обнаруживается, что «летучие мыши» текут, правда, не сильно, но все же с большим постоянством. Но так как, кроме мыла, для замазывания щелей у нас ничего нет, приходится с этой течью мириться и заботиться только о том, чтобы под висящим фонарем не оказался хлеб или другой неподходящий предмет.

Я подхожу к машине, в кабинке которой уже устроился на ночь Владимир Сергеевич, сажусь на подножку и долго сижу здесь, окунувшись в свежесть и прохладу темной горной ночи. Шум в палатках постепенно затихает.

Но ночью нас ждет еще одно испытание. Неожиданно в той стороне, где возвышаются вершины Талышинского хребта, блеснула молния, за ней другая, третья, — и яркие вспышки освещают наш лагерь все чаще и чаще. Грома сначала совсем не слышно, потом доносится слабый рокот, и вскоре оглушительные раскаты раздаются где-то совсем уже близко. Молнии сливаются в сплошное сияние — наступает бешеная горная гроза.

При свете молний я вижу, что Эмин вылезает из палатки и начинает спешно копать вокруг нее канаву. За ним выходят другие аспиранты и скоро вокруг каждой палатки устроены канавки, необходимые для того, чтобы дождевая вода не залила пол и стоящие на нем предметы.

Крупные капли дождя заставляют меня скрыться в палатку. Учитывая качество бидона и «летучих мышей», я думаю сейчас только об одном — протечет ли палатка или выдержит? Чувствую, что и мои соседи так же томительно ожидают ответа на этот волнующий вопрос.

Дождевая дробь по палатке усиливается, время от времени я зажигаю спичку и смотрю, нет ли течи. Но палатка честно выдерживает это первое боевое испытание.

Вскоре я слышу шум заводимого мотора; это Владимир Сергеевич решил выехать на шоссе, опасаясь, что к утру из-за грязи нельзя будет проехать по проселку.

Нервное напряжение падает, я ложусь на свою складную койку, подкладываю под себя для теплоты бумагу, покрываюсь сверху всем, чем возможно, и под шум дождя и удаляющиеся раскаты грома крепко засыпаю.

 

V.

Гирканский лес

 

4 мая

Полдень. Мы сидим под тенью громадных деревьев высоко над Лериком. Позади трудный подъем по скользкой листве и влажным после ночного дождя рытвинам. Сквозь стволы и листву, где-то очень далеко внизу, просвечивают черепичные крыши и белые стены домов; дальше видны лесистые горы, которые мы вчера пересекли, и на горизонте — далекое море; можно рассмотреть очертания бывшего острова, а теперь полуострова Сара, изогнувшегося в виде полумесяца.

Над нами шумят своей листвой буки. Сегодня сильный ветер и даже издали видно, как волнуются растревоженные леса и переливаются под солнцем пшеничные нивы.

Ботаники называют леса Талыша гирканскими, желая этим подчеркнуть их древний возраст и приуроченность к древним водным бассейнам, образовавшим современное Каспийское море. Гирканское море — это древнее название Каспия. Но название это все же дано человеком, а леса здешние существовали уже за много миллионов лет до его появления. В современном составе и характере талышинских лесов можно найти доказательства их глубочайшей древности и следы растительности, ведущей начало с третичного, а быть может и еще более ранних периодов.

И мы знаем теперь, что много миллионов лет тому назад здесь, где мы сейчас сидим и отдыхаем, также шумели колеблемые ветром леса. Конечно, они были совершенно другого состава, чем современные; росли тогда здесь теплолюбивые пальмы, лавры, миртовые и другие многочисленные вечнозеленые породы, живущие в настоящее время только в тропиках и субтропиках. Еще и поныне в гирканских лесах сохранились отголоски этой вечнозеленой растительности, но вместо мощных деревьев они представлены теперь только небольшими кустарниками, которые прячутся под тенью теперешних листопадных пород, занимая наиболее теплые и укромные уголки в глухих ущельях.

Внизу, ближе к морю, это кустарники иглица и даная, здесь же на высоте 1200 метров, — низкие заросли слегка стелющегося кустарника падуба с темно-зеленой колючей листвой. Местами падуба совсем нет, местами он густо разрастается в тени буков и грабов, образуя густой, труднопроходимый и сплошной покров; в густых его зарослях нет обычно никаких трав. Сейчас, в начале мая, падуб собирается зацветать; цветет он мелкими белыми цветами и осенью приносит темно-красные ягоды. Вот все, что осталось здесь от древнего вечнозеленого тропического леса.

Шли века, проходили миллионы лет, поднимались и опускались горы, но в течение всего третичного периода Талыш был пощажен морем — морские волны ни разу не покрывали талышинских гор. Растительность могла медленно, без катастроф, постепенно изменяться, не меняя своей территории.

Мы не знаем в деталях всех тех изменений климата, какие происходили на протяжении третичного периода, но одно мы знаем твердо — климат становился холоднее. На северо-востоке Азии уже в начале третичного периода возникает мощная группа листопадных деревьев, которые начинают свое победоносное наступление на тропические и субтропические леса. Волны этих северян докатывались и до Талыша; происходило вытеснение и отмирание вечнозеленого леса, на смену ему шел лес листопадный. Мы уже видели представителей этого древнего листопадного леса: железное дерево, шелковая акация, инжир, клен величественный. Но все же эти древние листопадные породы были еще очень теплолюбивыми.

Далеко на севере от Талыша разыгрываются потрясающие события ледникового периода; земля одевается льдом, происходит массовое вымирание деревьев и трав, бегство и отступание их на юг. Лед все же не покрывал талышинских гор; в то время как ледник мощным покровом спускался далеко вниз по склонам Большого Кавказа и охлаждал прилегающие равнины, в Талыше шли дожди; Талыш переживал в это время так называемый плювиальный период, прохладный и влажный.

Последние остатки тропической и субтропической флоры в это время вымирали, теплолюбивые листопадные породы, пришедшие с северо-востока Азии, сокращали свои площади, прятались в ущельях, бежали с высот на предгорья. Новый элемент холодостойких древесных пород, проникая в горы, в скором времени стал в них господствующим.

В этот плювиальный период Талыш стал также приютом для многих других растений, спасавшихся от смертоносного дыхания ледника; он впустил в свои пределы средиземноморцев, которые в поисках теплого убежища бежали от ледника на юг. Они нашли это убежище в Талыше, в его предгорьях и на прилегающей к морю равнине.

Шли века, кончился ледниковый период и ледяной покров на севере стал медленно таять. В горах Кавказа ледники отступают в верхние пояса гор, на равнинах — медленно уползают на север, в Арктику. Наступает опять более теплый, а главное, сухой период, — время, неблагоприятное для влаголюбивых пород и очень подходящее для средиземноморцев. Леса Талыша еще раз подвергаются изменению: начинают господствовать более сухолюбивые породы над влаголюбивыми, распространяются дубы, отступает бук, а средиземноморцы, главным образом, травы, заполняют низменность и предгорья.

Но вот и этот сухой период прошел, и влажность постепенно возрастает. Бук опять начинает занимать старые места, ведет борьбу с дубом, вытесняет его повсюду в горах с северных склонов на южные. Лес понемногу принимает современный нам облик.

Но теперь в жизни леса наступает новый этап: появляется человек и начинает накладывать свою мощную руку на окружающую его природу. Хотя, по сравнению с протекшими миллионами лет, немногие тысячелетия этой новейшей истории леса представляют ничтожный отрезок времени, но именно это новое время, по сравнению со всем предыдущим, внесло в жизнь леса наиболее существенные изменения. И первое, что делает человек — уничтожает лес, расчищает в нем места — сначала для поселений, а в дальнейшем и для культур; особенно много лесов уничтожено за последние несколько столетий.

Этот этап в настоящее время сменяется другим, более высоким, когда человек, осознав огромную пользу леса, видит в нем не только врага, с которым нужно бороться, но и друга, которого нужно охранять и поддерживать. Человек начинает понимать громадную положительную роль леса в природе и хозяйстве, он по достоинству оценивает его оздоровляющее значение, его противоэрозионные свойства, его водоохранную роль. Убедившись, что сплошные расчистки леса гибельны для культурных площадей, что необходимо оставлять полезащитные лесные массивы, человек начинает беречь лес, охранять его и заботиться о нем. Нужно сказать, впрочем, что в Талыше этот этап начался только в советские годы.

...Бук над нашими головами шумит сильнее — ветер усиливается. Папки наши полны и тяжелы, а впереди еще много работы с собранным материалом. Решаем поэтому спускаться вниз.

Проходя через селение, мы видим в одном из садов большие деревья с ярко-красными цветами. Сразу не узнаешь даже, что это за деревья.

 — Яблоня Недзвецкого? — полувопросительно спрашивает Ольга Александровна и в голосе ее слышится надежда.

Ей очень хочется, чтобы это была яблоня Недзвецкого. Когда она уезжала в экспедицию, ленинградские ботаники настойчиво просили ее собрать эту яблоню, до сих пор еще мало изученную.

Родиной яблони Недзвецкого является Средняя Азия, но она культивируется также в Талыше. Темно-красные лепестки придают яблоне совершенно особенный, своеобразно красивый вид. И что особенно интересно — вся мякоть плодов ее тоже красного цвета, а кожица — темно-красная. Яблоня Недзвецкого может мириться с большой сухостью климата, плоды ее, правда, жестковаты, но отличаются очень большой лежкостью — они сохраняются до мая и даже до июня следующего года. Этот прекрасный местный сорт был использован нашим великим садоводом И. В. Мичуриным в селекционной работе для получения сортов яблок с красной мякотью плода.

У калитки сада, привлекшего наше внимание, стоят две женщины — старуха и молодая красавица-талышинка в ярком цветном платье. Эмин подходит к ним и просит разрешения зайти в сад и сорвать ветку яблони. Молодая красавица что-то резко отвечает ему.

 — Она сказала, чтобы мы шли своей дорогой, — переводит, подходя к нам, смущенный Эмин.

Это неожиданное заявление заставляет нас на минуту задуматься, но потом Эмин набирается храбрости и опять идет к женщинам. На этот раз он беседует со старухой и по лицу его видно, что разрешение зайти в сад получено.

Через пятнадцать минут Ольга Александровна выходит из сада, бережно неся в руках ярко-красную ветку яблони Недзвецкого.

продолжение следует