А. А. Гроссгейм: В горах Талыша.
I
Завтра в путь
Баку, 30 апреля 1946 г.
Наконец, все готово, и завтра мы выезжаем.
По плану я должен был отправиться в эту экспедицию с двумя моими аспирантами, Эмином Алиевым и Джебраилом Гасановым, еще 15 апреля, но только вчера закончились все приготовления.
Приходится спешить, — мы и так уже опоздали на две недели: первая волна весенних растений уже схлынула и часть ожидаемых нами сборов, конечно, уже потеряна. Дороги каждая минута, и мы, несмотря на праздничный день, решаем все же выехать первого мая. Соглашается на это и наш шофер, Владимир Сергеевич Гвоздев, особенно после того, как выяснилось, что в Талыш, куда мы едем, можно попутно отвезти медикаменты, отправляемые туда аптекоуправлением.
Еще 4 апреля я получил из Ленинграда от директора Ботанического института Академии наук СССР просьбу включить в состав экспедиции двух аспирантов института — Емельяна Павловича Сухотина и Ольгу Александровну Крыловскую. Я ответил согласием, предупредив телеграммой, что аспиранты должны быть в Баку не позже 15 апреля. К этому сроку они, однако, не успели и приехали только 19-го, но и после этого им пришлось одиннадцать дней терпеливо ждать выезда экспедиции. Каждый день они спускались в город из Ботанического сада, где нашли приют у одной из наших лаборанток, и каждый день, разочарованные и недовольные, возвращались обратно...
Все аспиранты — и бакинцы и ленинградцы — быстро подружились, сразу найдя общий язык и общие интересы. В подготовке снаряжения и оборудования, необходимого для экспедиции, они принимают самое деятельное участие. По их инициативе мы разбиваем на территории Ботанического сада наши палатки, чтобы выяснить их пригодность, и тут же устанавливаем, что нет нужного комплекта кольев и столбов, без которых и сами палатки будут нам бесполезны. Некоторые из вещей, которые нам дают в хозяйственной части Азербайджанской Академии наук, нуждаются в исправлении, кое-что приходится экстренно заказывать или покупать, а иной раз и самим мастерить, — и все это требует много забот, энергии, и волнений, столь обычных перед отъездом всякой, даже небольшой экспедиции.
Немало забот вызывают веревки, необходимые нам для перевязывания сеток при сушке растений. Нам, правда, дают много веревок, но все они подходят более для вьючения верблюдов, нежели для перевязки сеток. Мы пытаемся их расплести, сделать более тонкими, однако, результаты получаются совсем плачевные — вместо веревок образуются какие-то бесформенные, ни к чему не пригодные мочалки. Ничего не поделаешь, приходится мириться и с такими веревками...
Для сушки растений нам требуется много бумаги. Мы добываем ее не без труда. Здесь и старые газеты и много бумаги, уже использованной прежде для сушки растений, и даже чистая бумага, не бывшая в употреблении. Все это — и бумага, и веревки, и разные другие заботы, как обувь, одежда, продовольственный паек, — совсем выбивают из колеи обоих бакинских аспирантов. Они перестали посещать занятия, но каким-то образом ухитрились все же сдать по одному экзамену. Наконец, все закончено. Завтра — в дорогу. Я сижу за письменным столом и привожу в порядок свои дела, пишу письма. На минуту закрываю глаза — и передо мною возникают столь знакомые мне зеленые, тенистые леса Талыша. Скоро я снова буду там бродить, как бродил уже много лет назад...
II.
Машина идет Баку — Ленкорань
1 мая
Просыпаюсь рано с радостным чувством предстоящей поездки. Хочется поскорее быть за городом. В половине восьмого подходит машина. Все мои вещи заранее сложены, погрузка их на машину — дело пяти минут, и вот я уже сижу в кабинке рядом с Владимиром Сергеевичем и с удовольствием затягиваюсь папиросой. Надо спешить: в 8 часов, в связи с первомайской демонстрацией, движение машин по городу будет приостановлено и нам трудно будет пробраться. Эмин уже пристроился в кузове машины, поэтому отправляемся за Джебраилом, а затем — в Ботанический сад, за город.
Здесь — главные сборы. Все наше снаряжение — палатки, сетки, бумага и остальные вещи — были еще вчера подготовлены к погрузке, теперь их надо только разумно разместить на грузовике. В нем уже стоят какие-то большие ящики и сидят двое неизвестных нам людей. Это наши попутчики, сопровождающие аптекарский груз.
Выходят ленинградцы и начинается тщательная укладка вещей, приспособление доски для сидения, укрепление бочек с бензином и брезента. В своем старом пальтишке, повидавшем уже много экскурсий, с ботанической сумкой через плечо, я прогуливаюсь в это время по дорожкам сада, столь хорошо мне знакомым с давних пор.
Первое мая! Наша недолгая бакинская весна в самом расцвете: все живет и привольно дышит, повсюду свежая зеленая трава, белые, желтые и фиолетовые пятна цветущих растений. И трудно поверить, что уже через месяц знойное южное солнце все это сожжет, уничтожит. Но сейчас здесь по-утреннему свежо, над окрестными холмами бродят туманы, и легкий ветер холодит щеки. Это — ветер далеких стран и таинственных далей, ветер путешественников...
Наконец, все готово. Мы занимаем свои места, — аспиранты наверху, я в кабинке, — и ровно в девять трогаемся в путь.
Через пять минут мы уже у Волчьих ворот — перевала, откуда открывается обширный вид на Ясамальскую долину, на холмы и горы Кабристана. Но сегодня из-за тумана ничего не видно и, только спустившись в долину, мы окончательно выезжаем из туманной полосы.
Первые 18 километров машина движется среди нефтяных промыслов и поселков. Я помню время, когда здесь были лишь пустынные холмы и солончаки. Потом на холме Лок-Батан появились первые две вышки, через год еще три, а затем забил мощный фонтан, и количество вышек бурно выросло: еще через год их можно было насчитать уже тридцать, а теперь это уже целый лес из сотен и сотен вышек. Появилась новая станция железной дороги, построены многоэтажные дома и небольшие коттеджи, возник большой промышленный поселок. Даже зелень появилась здесь в последние годы: кое-где видны молодые, еще неокрепшие, но подающие надежды деревца.
За Лок-Батаном — промысел Молотовнефти. Это более старый промысел, но и он развился особенно быстро только в последние годы. Перед нами снова огромный лес вышек и бесчисленные озера буровых вод, насыщенных нефтью. Запах нефти повсюду, и мы, проезжая промысла, прекращаем курить.
Но вот на восемнадцатом километре нефтяные вышки исчезают. Нас окружает теперь полупустынная степь, пересеченная темной и как бы лоснящейся лентой уходящего далеко вперед гудрона. Я не видел еще этой новой, недавно построенной дороги, но уже с первых километров ясно, что сделана она прочно, добротно, — это настоящая автострада. У начала ее стоит обелиск с четкой надписью: «Республиканская дорога Баку — Астара», а внизу — расстояния до городов и больших населенных пунктов. И на одной из надписей мы читаем: «Ленкорань — 277 километров». Это — путь, который нам нужно сегодня пройти.
Мы мчимся со скоростью 50 километров в час. Непрерывно мелькают придорожные столбы и справа от нас, на фоне совершенно безлюдной полупустыни, вырисовываются каменистые холмы Кабристана. По временам слева виднеется море, и наша машина приближается иногда к нему почти вплотную.
Параллельно с шоссе — полотно железной дороги. У каждой станции — особый щит с обозначением ее названия. Но мне не надо всматриваться в эти надписи, — я столько раз проезжал здесь по железной дороге, что знаю наизусть каждую станцию. Еще издали я узнаю знакомый силуэт небольшой рощи тополей у станции Сангачалы, но вот и она промелькнула мимо нас, и мы несемся вперед, не сбавляя хода.
Неожиданно, на перегоне между Сангачалы и станцией Дуванный, раздается громкий стук в потолок кабинки. Владимир Сергеевич тормозит и останавливает машину; оказывается, ветер растрепал брезент и одна его пола неистово хлопает по вещам и сидящим на скамейке аспирантам. Начинается укрепление брезента, я выхожу из машины и прогуливаюсь вблизи. Глинистая почва покрыта здесь мелкими невзрачными растениями. Некоторые из них еще цветут, другие уже в плодах. Чтобы присмотреться к ним, надо время от времени становиться на колени и нагибаться. Ко мне присоединяется сперва Емельян Павлович, начинающий собирать и прятать растения в сумку, потом Ольга Александровна и Джебраил. Эмин не может подойти, — он занят веревками. О каждом растении нужно сказать несколько слов и прежде всего сообщить его название. В условиях нашей глинистой полупустыни, к тому же с засоленной почвой, только и могут расти эти мелкие невзрачные однолетнички. Они пользуются нашей короткой весной, чтобы быстро взойти, вырасти, отцвести и принести семена. Через две недели они уже засохнут и ни одного растения нельзя будет здесь найти.
Разглядывая и разыскивая растения, мы увлекаемся, но сигнальный гудок уже зовет нас к машине.
Снова равномерное и убаюкивающее движение по гудрону. Не останавливаясь, проносимся мимо узловой станции Алят, минуем приморский поселок Алят-пристань, где снова перед нами чернеют нефтяные вышки, и вскоре пересекаем реку Пирсагат, берущую свое начало высоко в горах над Шемахой. По обе стороны реки полупустыня заметно более зеленая и свежая; это вызывается действием почвенных вод.
На обширной равнине Ширванской степи, по которой мы теперь проезжаем, высятся отдельно стоящие небольшие горы — останцы со следами вулканической грязевой деятельности. Вот вершина Калмаз, вот Бевде-ван, Кюрсангя. На Калмазе хорошо видны разновозрастные и потому разного цвета обширные потоки застывшей грязи. Вдали показываются холмы Бабазанан, по которым прежде проходила дорога. Теперь же ее проложили по другой трассе, и Бабазананские холмы остаются у нас слева.
Приближаемся к Куре — видна зеленая сплошная полоса прибрежных куринских лесов и селений. На другом берегу реки — город Сальяны. В последний раз, когда я проезжал этой дорогой, здесь еще работал паром, и нужно было долго ждать очереди, пока въедут на него машины, запряженные лошадьми телеги и медленно и торжественно взойдут верблюды. Сейчас здесь понтонный мост, и сразу же после него начинается город, примечательный своими очень старыми деревьями серебристого лоха, с кривыми стволами и развесистыми кронами.
Двенадцать часов. Солнце греет по-летнему. Мы проезжаем город и останавливаемся на его южной окраине, у базара. Здесь нужно заправить бензином бак, осмотреть машину и перекусить. На рынке, куда мы все отправляемся, людно и шумно. В одной из низких построек, отведенных под столовую, мы быстро совершаем свою трапезу и через полчаса — снова в пути.
До Ленкорани осталось 147 километров. Сначала мы движемся на юг между двумя рядами деревьев справа и слева — вдоль Куры и Акуши, потом неожиданно поворачиваем на запад, переезжаем небольшой мостик через Акушу. И сразу же попадаем в совершенно безлюдную полупустыню; здесь много мелких весенних злаков, но все они уже пожелтели, начинают выгорать. И это первого мая! Как скоротечна здесь весна!
Машина идет на запад до самого Пушкино, районного центра, промелькнувшего перед нами своими новыми постройками и редкой зеленью деревьев. Все же я успеваю заметить, что в предместье городка белые стены одноэтажных домиков расписаны очень яркими красками, изображающими какие-то гигантские цветы — не больше двух цветков на каждой стене. Такой своеобразной живописи на домах мне нигде прежде не приходилось видеть.
После Пушкино дорога окончательно поворачивает на юг и очень скоро начинаются пшеничные поля. Это так называемая Ленкоранская Мугань, почти идеальная, сплошь распаханная обширная равнина, покрытая морем пшеницы, уже сейчас поднявшейся довольно высоко. Кое-где краснеют пятна цветущего мака.
Вскоре впереди перед нами и справа показываются неясные очертания гор. Силуэты их как бы висят в воздухе, но очень быстро они теряют свою воздушность и уже отчетливо видна высокая и мощная стена, покрытая темными пятнами леса и светлыми полосами древесных порубок.
Проезжаем Астрахан-базар, потом Пришиб — два огромных поселения, растянувшиеся на несколько километров. В Пришибе у каждого дома в палисаднике сирень; сейчас она в полном цвету.
По дороге в Массалы, один из южных районов Азербайджана, мы видим обширные луга, зеленые посевы и рисовые поля, пока еще пустые, заполненные водой. Кое-где мелькают очертания деревьев. На лугах много розового персидского клевера, называемого здесь шабдар; сейчас он начинает зацветать и ароматный медовый запах наполняет воздух.
От Массалы до Ленкорани уже недалеко — всего тридцать семь километров. Но нам приходится ехать уже не по шоссе, а проселком под горами, так как нужно сдать часть аптекарского груза в одном из селений. Наконец, после долгой тряски останавливаемся у аптеки, сдаем груз и направляемся в дальнейший путь.
Довольно долго кружим проселком, но все же выезжаем на шоссе близ приморского местечка Кумбаши, где когда-то находился монастырь. Уже вечереет и я обращаюсь к Владимиру Сергеевичу:
— Нельзя ли прибавить?
Но он отрицательно машет головой и решительно говорит:
— Нет, не люблю насиловать мотор. Это мой принцип.
Принцип, конечно, для шофера не плохой, и мне остается лишь с ним примириться. 60 километров — скорость все же не плохая, и мы быстро несемся вперед, приближаясь к Ленкорани. Мягкая вечерняя свежесть проникает в кабинку, приближаются сумерки, и краски становятся по-вечернему теплыми.
Вот, наконец, и предместье Ленкорани, так называемый форштадт, рыбачий поселок, вытянувшийся по берегу моря на три километра. Когда-то я часто шагал здесь пешком, направляясь на загородные экскурсии.
В городе у нас минутная остановка. Хранители аптекарского груза, успевшие уже познакомиться с аспирантами, предлагают нам заехать в их селение и переночевать в аптеке. Но у нас другие планы — мы хотим связаться с субтропической опытной станцией. В Ленкорани живет сотрудник станции, Аркадий Валерианович Стрельченко, и мы направляемся к нему. Покруживши по улицам, мы не без труда находим его дом. Захожу во двор, уже темный, и сразу же узнаю Прасковью Зиновьевну, жену Стрельченко.
— Подождите минутку, — говорит она, приветливо улыбаясь. — Аркадий Валерианович сейчас вернется, он пошел сажать кур.
Действительно, Аркадий Валерианович скоро приходит и, когда узнает в чем дело, радушно предлагает мне остаться у него. Я соглашаюсь, а мои спутники решают принять приглашение наших гостеприимных попутчиков. Мы расстаемся, условившись, что в 9 утра они приедут за мной на машине, и мы отправимся в первую нашу экскурсию.
Прасковья Зиновьевна и Аркадий Валерианович угощают меня чаем, потом мы долго сидим втроем на террасе, обращенной к саду. Ласковый ленкоранский воздух, почти неподвижный, так приятен, что не хочется уходить в комнаты. Но становится поздно и я изрядно устал. Засыпаю я мгновенно.
III.
Первая экскурсия. В джунглях
2 мая
Раннее утро. С приморских зарослей доносится медовый запах клевера. Выхожу в садик и уже застаю там Аркадия Валериановича. Он водит меня по садику и с гордостью показывает свои насаждения. Садик маленький, вроде пятачка, но здесь и розы, и груши, инжир и ирисы, камелии и виноград, американский орех пекан и даже глициния, вьющаяся над калиткой. А вся терраса обвита японской жимолостью. Сейчас в полном цветении ирисы и я еще никогда не видал таких крупных и пышных цветов: это редко разводимый у нас флорентийский ирис.
Видимо, Аркадий Валерианович с любовью собирает в своем саду все деревья и кустарники, какие только могут расти в мягком ленкоранском климате. Но особенно хочется ему вырастить здесь плоды и ягоды своей родной Украины. Он показывает мне у забора небольшие кустики крыжовника, но тут же с горечью говорит, что они плохо здесь прививаются. Впрочем, есть у него еще одно «горе» — куры, свободно разгуливающие по садику; но куры — это гордость Прасковьи Зиновьевны, а посему избавиться от них невозможно.
Каждый понедельник утром Аркадий Валерианович уезжает за 12 километров на субтропическую опытную станцию, где имеет свою комнату, и возвращается домой лишь в субботу. Все воскресенье он возится в саду, а потом снова на станцию. Так живет уже много лет этот добродушный человек и хороший опытник, статьи которого время от времени помещаются в специальных журналах. Иногда его тянет на Украину, к себе на родину, но, видимо, не уехать ему уже из Ленкорани...
Пока мы пьем в беседке чай, подходит машина с аспирантами. Они аккуратны — сейчас ровно девять часов. Устроившись в большой комнате над аптекой, они отлично провели ночь.
Сборы наши недолги. Все мы, кроме, конечно, Владимира Сергеевича, с большими сумками через плечо, в которых находятся папки с бумагой и копалки для растений. Только у Емельяна Павловича не папка, а сетка: у него особый способ укладки растений во время сбора.
Сегодня мы поедем в предгорья, в ущелье реки Ленкоран-чай, и побродим по лесам и зарослям.
Сейчас же за городом начинаются рисовые поля, поместному чалтыки. Это громадные ровные пространства, разделенные валиками на небольшие квадратные площадки; валики называются здесь бентами; площадки — чеками. Профессор Краснов рассказывал нам когда-то на лекциях в Харьковском университете, что изумрудная зелень рисовых полей представляет лучшее украшение тропического культурного ландшафта. Но чеки теперь еще не засеяны, они залиты водой, их почву еще нужно перевернуть при помощи буйволов и только после этого будет произведена посадка риса. Именно посадка, а не посев, потому что здесь принято сначала густо засевать зерна риса в особых питомниках, называемых тунджарами, и, когда они дадут ростки высотой около 10 см, пересаживать эти ростки правильными рядами в залитые водой чеки. Время от времени такие тунджары встречаются нам по пути, и мы можем любоваться их действительно изумрудной зеленью.
Культура риса в Талыше очень трудоемка и требует неустанного внимания. Нужно разнести сеянцы по всем полям, посадить их в определенном порядке и, как только они несколько окрепнут и подрастут, производить полку посевов — одну, другую, третью. Все это делается в воде и грязи, делается почти исключительно женщинами. Высоко засучив юбки, утопая по колено в грязи, идут они длинными рядами, наклонившись вниз и опытным взглядом отличают сорные злаки от ростков риса. Терпеливо и упорно они выдергивают сорные травы из земли и бросают на валики, где образуются целые склады сорняков; многие из них здесь же и гибнут, но есть настолько стойкие, что сохраняют свою жизненность долгое время и потом опять переползают с валиков в чеки.
Особенно тяжелым сорняком является сейчас на рисовых полях занесенная из тропиков травка паспалум или, как здесь говорят, чаир. Эта травка, такая невинная на вид, имеет свою историю. Впервые она попала на Кавказ в районе Сухуми в 1902 году. Еще в 1917 году в Ленкорани ее вовсе не было, но в 1928 году, приехав после длительного отсутствия в Ленкорань, я прежде всего увидел паспалум, окружающий зеленой бахромой приморские лужи.
Сейчас это растение — бич рисовых полей; оно чрезвычайно быстро размножается корневищами, опутывая ими землю и вытесняя все остальные растения, в том числе и рис, гибнущий под напором корневищ паспалума. Так как это сорняк новый и недавно появившийся, то эффективных мер борьбы с ним еще не найдено. Паспалум влаголюбив, поэтому одна из мер борьбы — просушивание занятой им площади: рисовое поле, зараженное паспалумом, оставляется без полива под воздействие талышинской летней засухи. Мера хорошая, но осенью начинаются длительные дожди и под их влиянием паспалум обычно вновь оживает и быстро захватывает потерянные им площади. Рисовая опытная станция под Ленкоранью усиленно работает над проблемой борьбы с этим сорняком и, вполне вероятно, он скоро потеряет свое грозное для риса значение.
Паспалум занимает не только рисовые поля; он внедряется и в дикую природу, заполняет сырые луга, долины рек, окраины озер и болот. Впрочем, в подобных условиях этот тропический пришелец начинает играть и некоторую положительную роль как кормовая трава для скота. Вся низменность Талыша вообще бедна кормовыми травами и появление паспалума заметно подняло кормовое значение ленкоранских лугов. Как нередко бывает, одно и то же природное явление оборачивается к человеку разными своими сторонами — и вредной, и полезной.
Упорная борьба с сорняками на рисовых полях продолжается до середины лета, когда стебли риса достаточно поднялись, окрепли и не могут уже быть заглушены сорняком. К концу лета поля подсыхают, собирается жатва. Осенью обильные ленкоранские дожди вновь наполняют чеки водой и, кроме того, сюда добавляется еще вода из особых прудов — водохранилищ, называемых по местному истилями. Всю зиму рисовые поля мокнут под водой.
Сейчас, когда мы едем по этим местам, на полях еще мало народа, и они кажутся пустынными пространствами болотообразного типа.
Мы направляемся к горам по Лерикскому шоссе. Навстречу нам попадается несколько селений с домами на сваях и с высокими крышами — постройками, приспособленными к здешнему влажному климату. Примерно на седьмом километре рисовые поля кончаются, и мы вступаем в зону истилей с шаткими мостами. Истиля занимают здесь в общей сложности несколько тысяч гектаров и представляют собою мелкие, но обширные бассейны, заросшие желтым касатиком и другими болотными растениями.
За истилями до самых гор тянутся «джунгли» — лесные, перевитые лианами порубки, с густым зарубленным подростком. И только на десятом километре, где шоссе начинает подниматься в горы, мы видим первые леса и высокие деревья. Шоссе делает здесь небольшой перевал, огибает гору Балабур, на вершине которой в лесу находятся развалины какой-то, не очень, по-видимому, древней крепости, и выходит в долину Ленкоран-чай, чтобы затем уже не покидать этой долины, постепенно углубляясь все дальше и дальше в горы.
На 11-м километре мы делаем остановку, и просим Владимира Сергеевича вернуться обратно на 9-й километр, чтобы ждать нас там к 4-м часам дня.
Некоторое время мы задерживаемся у дороги среди порубок и сорняков, — все растения здесь так новы для моих спутников, — и потом начинаем спускаться к реке Ленкоран-чай. Перед выходом на равнину она течет здесь уже в довольно широкой долине, и горы отступили от нее сравнительно далеко. Вся прилегающая к реке равнина и первые пологие склоны заняты рисовыми полями; они располагаются террасами, ступенчато, представляя собой оригинальную, ни с чем не сравнимую картину. Снимки таких террасированных рисовых полей я видел в книгах и журналах, посвященных тропикам.
Дикая природа в районе этих полей почти совсем уничтожена. Чтобы попасть в дикий лес, нужно подняться на окружающие реку горные склоны или забраться в ущелье ее притоков. Мы берем направление на гору Балабур, сзади которой находимся, и медленно подвигаемся среди расчисток и кустов. Путь нам преграждает глубокий овраг. Спускаясь по его склону, мы впервые видим вблизи крупные, мощные деревья. Здесь и каштанолистный дуб, и кавказский граб, и железное дерево, растущее в СССР только в Талыше. А поближе к ручейку — сердцелистная ольха и, наконец, лапина, встречу с которой с таким нетерпением ожидала Ольга Александровна.
Дикий талышинский лес открывается во всей своей оригинальности и своеобразии. Таких пород не встретишь ни в каком другом месте Советского Союза. Чего стоит один лишь каштанолистный дуб, покрывавший некогда всю приморскую низменность и одевающий сейчас горные склоны! Это величественное, стройное дерево с характерной серовато-зеленой листвой, и человеку, привыкшему к нашему северному дубу с его вырезными листьями, трудно даже поверить, что цельные, без выемок по бокам, и крупные листья этой породы принадлежат также дубу, однако желуди, которые можно сейчас видеть на земле под деревьями, с несомненностью указывают на то, что перед нами дуб.
Как и многие другие лесные породы Талыша, дуб этот — древнейшая порода, возникшая много миллионов лет тому назад. Она пережила весь третичный период, перенесла все благоприятные и неблагоприятные изменения климата и ее жизнеспособность не только не угасла, но в современную нам эпоху порода эта имеет тенденцию к образованию все новых и новых форм: нет двух рядом растущих деревьев, у которых чем-либо не отличались бы листья — величиной, степенью окраски, высотой зубцов по краям и т. д. За свою долгую историю вид не только не состарился, но сохраняет и поныне способность образовывать новые формы.
Не менее почтенного возраста и другое характерное дерево здешних лесов, так называемый железняк, или демирагач. У этого дерева нет, как у дуба, родственников на севере, и его ближайшие родичи живут в Гималаях, в Китае, в Северной Америке. Геологические перемены, происшедшие на поверхности земли, разбросали эту родственную группу видов по различным уголкам земного шара, где они оторванно друг от друга могли все же выжить до наших дней в условиях мягкого климата. Железное дерево — порода весьма жизнеспособная: она и поныне ежегодно приносит обильные плоды, дает свежую поросль, но изменчивость ее меньше, чем у дуба, и отдельные деревья в точности повторяют друг друга и формой листьев и другими признаками.
Внешний вид железного дерева весьма своеобразен — оно не похоже ни на одно из наших деревьев. Железняк дает сразу несколько стволов, сильно ветвится и его ветви, прикасаясь друг к другу, срастаются; мало того, в железняковом лесу срастаются друг с другом ветви рядом стоящих деревьев, и такой лес принимает фантастический, сказочный вид. Если к этому добавить, что у железного дерева осенью во время листопада листва принимает очень нарядную и яркую окраску, с неожиданными фиолетовыми тонами на общем желтом фоне, — приходится только пожалеть, что такой своеобразной красоты порода до сих пор не использована в нашем парковом строительстве. Самое название дерева говорит о свойствах его древесины; действительно, она настолько плотна и тверда, что из нее можно делать даже части машин, такие, например, как челноки в текстильном производстве.
Сейчас, в самом начале мая, железняк находится в стадии отцветания; цветы у него невзрачные, но мы долго и внимательно рассматриваем их оригинальное строение.
Потом мы спускаемся вниз по склону оврага. Становится прохладнее, свет под деревьями сгущается, пахнет сыростью. У самого берега ручья наталкиваемся на группу лапин. Лапина — родственница грецкого ореха и, по-видимому, также имеет почтенный геологический возраст. Ее можно найти и в других местах Закавказья, но в приречных лесах Талыша она особенно характерна. Именно эта порода — предмет кандидатской диссертации Ольги Александровны, и поэтому, видя лапину, она принимает сосредоточенный вид, как-то по-особому поджимает губы и к ней теперь нельзя обращаться ни с какими посторонними разговорами. Откуда-то из недр ее сумки появляются баночки со спиртом, в них кладутся цветы лапины, папка ее быстро разбухает от образцов листьев и вскоре под деревьями она находит прошлогодние плоды, уже изрядно разрушенные.
Лапина очень красива. Она походит на грецкий орех, но листья ее мельче, как-то ажурнее. Сейчас на ней висят длинные зеленые сережки — мужские и женские; мужские скоро отпадут, женские еще более вытянутся и на них разовьются плодики — сухие несъедобные орешки с крыльями. Этим лапина отличается от грецкого ореха с его крупными съедобными плодами.
В совхозе «Аврора», находящемся недалеко отсюда, при расчистке леса кое-где были оставлены деревья лапины, и они теперь очень украшают совхозный поселок, разрастаясь на свободе в крупные деревья. Но и в диких лесах лапина вырастает иногда мощным деревом, соревнующимся со своими соседями — дубом и грабом.
Граба также много в нашем ущелье. Здесь он не слишком высокий, но в других, менее тронутых лесах Талыша, встречаются настоящие великаны в несколько обхватов. Кавказские грабы — тема диссертации аспиранта Джебраила Гасанова, и он поэтому бродит все время вокруг этих деревьев, тщательно отыскивая цветущие экземпляры. Но сегодня он менее счастлив, чем Ольга Александровна: деревья граба большею частью находятся в нецветущем состоянии. Все же папка Джебраила довольно быстро наполняется грабовыми веточками с листьями.
Два других аспиранта, не найдя здесь растений, над которыми они шефствуют, с завистью смотрят на Ольгу Александровну и Джебраила, потом примиряются со своей неудачей и охотно начинают им помогать. Эмин, например, взбирается на старую лапину и оттуда бросает вниз ее сережки.
Я обращаю внимание аспирантов на другие деревья, на сопутствующие им травы, и мы еще долго задерживаемся в этом безымянном глухом ущелье. Наконец, мы из него выбираемся и прямиком идем к Балабуру по кустарникам и расчисткам. Пересекаем старую, теперь заброшенную дорогу и в скором времени, после крутого подъема, уже отдыхаем невдалеке от вершины горы, выбрав место, откуда открывается широкий вид на долину реки и на приморскую низменность, на Ленкорань с ее белым маяком и на далекое море.
Емельян Павлович и я закуриваем папиросы и, полулежа на теплой земле, наслаждаемся отдыхом. Я уже давно заметил, что такие небольшие перерывы во время экскурсии, когда можно пристально вглядеться в окружающую растительность, дают иногда неожиданные и интересные находки; и сейчас я заметил особую форму каштанолистного дуба, мимо которой, возможно, прошел бы без внимания.
Перед нами открывается своеобразный, нигде, по-видимому, у нас не повторяющийся ландшафт. Уходящая вдаль к северу и к югу искусственно заболоченная низменность с ее бесчисленными квадратиками рисовых чеков кажется отсюда, с высоты, гигантскими сотами. Между рисовыми полями вырисовываются темно-зеленые пятна селений. Равнину окаймляют невысокие предгорья с мягкими округлыми очертаниями, пока еще сплошь покрытые кудрявой зеленью лесов.
Для Талыша характерно полное отсутствие хвойных деревьев. Поэтому в лесах его нет мрачности, они имеют приветливый манящий вид. По склонам предгорий, обращенных к морю узкой полосой, на небольшой высоте растет еще одна замечательная порода Талыша — шелковая акация. Особенно много ее еще южнее, у иранской границы. Это небольшое стройное дерево с ажурно вырезанной изящной листвой. Цветет шелковая акация, не в пример другим лесным породам, не ранней весной, а значительно позже — в начале лета. Отдельные цветки ее очень мелки, но они в огромном количестве собраны в довольно крупные пучки и окрашены в нежно розовый, иногда с желтизной, цвет. Шелковая акация цветет очень обильно и, если смотреть в июне на горы со стороны моря, то кажется, что на известной высоте они опоясаны широкой розовой лентой, отчетливо выделяющейся на зеленом фоне.
Шелковая акация также не имеет родичей в окружающей природе. Ближайшие ее родственники растут на Гималаях, в Индии и в других тропических странах. Это тоже пережиток той почти тропической растительности, которой были одеты все Закавказские горы в древнейшие геологические эпохи начальных времен третичного периода. Представители этой растительности не вынесли новых условий и вымерли повсюду, кроме немногих районов в западном и юго-восточном Закавказье. Шелковая акация, пережив все геологические перемены и невзгоды, находится и сейчас в расцвете своих жизненных сил. Ее красота давно привлекла внимание человека и он стал ее культивировать; сейчас ее в большом количестве разводят в наших южных закавказских городах, где она служит украшением парков и улиц.
На крутом склоне к реке, ниже того места, где мы сидим, видны кусты дикого инжира и граната. Это тоже теплолюбы и даже здесь, в Талыше, они не поднимаются в горы выше 400 — 500 метров; на них также лежит печать теплого климата третичного периода.
Все это занимает наше внимание, передышка затягивается, но надо все же двигаться вперед. На самую вершину горы Балабур подниматься не будем, — мы не туристы, а ботаники — и решаем спуститься по склону горы, обращенному к морю. Пройдя зарослями, которые видны сверху в виде сплошной подгорной полосы, мы выйдем на шоссе, и это составит, примерно, два километра.
Но не легко даются нам эти два километра. Лишь только мы попадаем в густой порослевой кустарник, возникший на месте вырубленного леса, как движение наше замедляется. Мешают не только густо разросшиеся кустарники, но особенно перевивающие их лианы. Они как правило не проникают в глубину нетронутого леса и держатся по опушкам, но на порубках развиваются массами и давят поросль своей тяжестью, лишают ее солнечных лучей. Вместе со скотом, который систематически травит молодую поросль и не дает ей подняться, лианы являются серьезным препятствием для восстановления вырубленного леса.
В большинстве случаев лианы эти очень колючи — и ежевика, с ее обычно серпообразно изогнутыми колючками и сассапариль. Особенно сассапариль. Это просто бич для пешехода. Свисая сверху множеством похожих на веревки побегов, покрытых крепкими, тоже загнутыми острыми колючками, она буквально впивается в одежду человека, саднит и царапает тело. Если только можно, ее нужно обходить; пробираться напрямик сквозь заросли сассапарили — занятие совершенно бесполезное. И мы обходим ее, нагибаясь почти до земли, чтобы пролезть под ветками тоже колючего боярышника, высоко поднимая ноги, притаптываем к земле ежевичные плети и все время отстраняем руками угрожающие глазам ветви. Мы быстро устаем и, кроме того, забравшись в глубину зарослей, часто теряем направление. Только профиль горы Балабур, издалека мелькающий в редких просветах, выводит нас на правильный путь.
Такие заросли в подгорной части Талыша, возникшие на месте вырубленного леса, лишенного возможности нормально возобновиться, занимают громадные площади. Это их в восьмидесятых годах прошлого столетия ботаник Радде назвал «джунглями». И действительно, судя по тем описаниям, какие приходилось читать, есть в них что-то общее с джунглями. Конечно, это только слабый отголосок тропической природы, лишь отдаленное подобие индийских джунглей, но мы, проблуждав минут сорок по этим зарослям, все же находим, что старик Радде высказал, несомненно, крупицу истины.
Последнюю часть пути мы идем в полном молчании, стараясь, держаться ближе друг к другу. Но вот появляется подобие тропы, идти становится легче, повидимому, мы приближаемся к выходу. Наконец, показалась и настоящая тропа, а немного дальше узкая дорога даже со следами колес на влажной почве. Еще четверть часа и мы видим вдали полоску шоссе.
На шоссе мы выходим прямо к верстовому столбу. Но, увы, на столбе надпись 10 километров! А наша машина, как было условлено, ждет нас на девятом километре, и мы ее отлично видим отсюда. Ничего не поделаешь, вместо отдыха придется прошагать еще километр. Но этот путь по шоссе, несмотря на сильную усталость, кажется нам после «джунглей» просто приятной прогулкой.
Проходит немного времени, и мы дома. Я остаюсь у Аркадия Валериановича, остальные уезжают в аптеку к своим новым знакомым. С удовольствием сажусь за стол на террасе, выходящей в садик, и начинаю укладывать растения. Сегодняшний сбор невелик, но — лиха беда начало. Завтра мы уедем в горы.
продолжение следует